Локальные голоса Луганщины: «Ключи — это просто кусок пластика и металла, который уже не открывает никаких дверей, потому что их все выбили» — Алексей Артюх

Воспоминания земляков, с которыми приходится работать в рамках проекта «Локальні голоси Луганщини в загальнонаціональному діалозі», — это всегда портал в собственное прошлое. И какой-то максимально достоверный, словно в странном сне, портал открыли воспоминания коллеги Алексея Артюха – жителя Рубежа, главного редактора медиа «Трибун». Они более чем откровенны, более чем личны. Я бы сказала — они интимны. В них все настолько узнаваемо — если ты тоже из Луганщины, тоже жила в девяностые, — что порой не хватает воздуха.

***

Алексей Артюх родился в 1992 году. Из-за оккупации родного Рубежного уже пятый год живет в Киеве. По образованию — электрогазосварщик, также имеет незавершенное высшее образование по специальности «картография и геодезия». В настоящее время возглавляет дважды релоцированные СМИ из Луганской области. Украинец, 33 года.

А далее — прямая речь Алексея из интервью для проекта «Локальні голоси Луганщини в загальнонаціональному діалозі».

Увиденный в мультике сыр и осознание себя в Украине

«Мое детство прошло в Рубежном. Самое первое воспоминание — момент, когда я начал ходить. Я сидел в комнате и ел. Когда доел, стал звать маму, чтобы она убрала тарелку, но она была на кухне и не слышала меня. Я посидел так несколько минут, а потом решил отнести тарелку сам. Встал и очень осторожно, шаг за шагом, понес ее. Помню, как мама обрадовалась, когда это увидела. Наверное, это и есть мое самое первое воспоминание.

В целом воспоминаний из детства много. Я рос с мамой и бабушкой. Мы жили бедно, даже по меркам 1990-х годов. Бывало, что не хватало денег даже на еду. Обычно мы ели очень простые блюда и доедали все до конца.

Есть одно воспоминание, от которого мне до сих пор больно. Когда мне было около пяти лет, меня заставляли есть гороховый суп, которому было уже четыре дня. Я очень не хотел, отказывался, но бабушка настаивала, потому что нужно было что-то есть. В конце концов меня стошнило, а она начала плакать. Даже спустя десять-двадцать лет она часто вспоминала этот случай, когда говорила о тех временах.

Еще бабушка вспоминает, как в шесть лет я спросил, что такое сыр. Я увидел его в мультфильме «Том и Джерри» и поинтересовался, что это вообще такое. То есть я даже не воспринимал его как настоящую еду.

Мое любимое блюдо в детстве было очень простым: картофельное пюре с хлебом и, если повезет, с куриным бедром. Такие куриные окорочка тогда называли «ножками Буша».

Еще я очень любил томатный сок. Хотя в нашей семье это был не совсем сок в привычном понимании. Мы называли его морсом. Это были помидоры, пропущенные через мясорубку вместе с зернышками, которые заготавливали на зиму. Потом на этой томатной основе варили борщ. Я постоянно выпрашивал себе кружку такого морса к картошке. Если же его не было, то прекрасным дополнением считался соленый огурец.

В общем, это и была моя любимая еда. Сыр или колбаса в нашей семье появлялись редко. Колбасу я видел, наверное, несколько раз в год — в основном по праздникам. Да и в сортах тогда не разбирался. Для меня существовало только два вида: вареная и копченая. Если на столе появлялась копченая колбаса, это означало, что день действительно замечательный.

...Несмотря ни на что, в детстве были и хорошие моменты. Это тот период жизни, когда мир кажется ярче и волшебнее. У меня было много друзей. Мы постоянно гуляли, придумывали какие-то приключения, проводили время вместе.

Сначала я много гулял с бабушкой. Помню, как она водила меня на школьный двор недалеко от нашего дома. Все мои игрушки, книги и вещи тогда были еще советскими. В книгах были пионеры, Красная площадь, дядя Степа Великан, разные советские сюжеты. Из-за этого я был убежден, что живу где-то в Москве.

Помню момент, когда мы с бабушкой проходили мимо старой волейбольной площадки. Я смотрел в сторону чулочной фабрики и представлял, что где-то там находится Красная площадь. И спросил: «Бабушка, а когда мы пойдем на Красную площадь?» Она удивилась и переспросила: «Какую Красную площадь?» А я ответил: «Ну, мы же в Москве живем».

А она говорит: «Нет, мы живем в городе Рубежное, это Украина».

Для меня это был настоящий шок. Моя картина мира в одно мгновение перевернулась, потому что это совершенно не соответствовало тем представлениям, которые уже успели сформироваться.

Так я узнал о существовании Украины и о том, что это отдельное государство, в котором мы живем. После этого начал много расспрашивать о ней.

Но, если честно, в моем детстве Украины почти не было. Потому что по телевизору в основном транслировали российские каналы. Я помню ОРТ, российские новости, российские программы. Сидел рядом с бабушкой, когда она смотрела выпуски новостей, где постоянно показывали Бориса Ельцина. Помню Владислава Листьева. Даже помню новость о его убийстве. Я был еще совсем маленьким, но мне стало очень грустно, потому что этот дядька из телевизора мне нравился.

Показывали Якубовича, «Поле чудес» и многое другое из российского контента. Именно таким было мое детство с точки зрения информационной среды и того мира, который я видел вокруг себя».

В абрикоснике

«Было много разных интересных моментов… Сейчас часто говорят об абрикосах как о символе Луганщины и Востока Украины в целом. И я с этим полностью согласен, потому что в моем детстве их действительно было очень много.

В нашем дворе росло где-то восемь абрикосовых деревьев. Мы называли это место «абрикосником» и постоянно проводили там время с друзьями: строили шалаши, лазили по деревьям, сидели в их кронах, ели зеленые абрикосы прямо с веток.

Среди детей даже ходила легенда о нашей соседке, женщине с психическими расстройствами. Рассказывали, будто она убила своего сына и закопала его в том абрикоснике. Мы в это верили, но это нас совсем не останавливало. Мы всё равно проводили там целые дни и ели абрикосы. Кстати, спелыми они бывали редко — обычно мы съедали их еще зелеными.

Под моим домом, фактически прямо под балконом, рос абрикос. Рядом стояла яблоня, которую посадил мой дед. Я очень этим гордился и всегда рассказывал всем: «Смотрите, это дерево посадил мой дед».

Деда Колю я не знал — он умер в 1987 году. Это был муж моей бабушки, отец моей матери. Но дома хранилось много старых фотографий, которые я любил рассматривать. На них дедушка Коля был кудрявым мужчиной с очень выразительной внешностью. Были снимки с флота, где он проходил службу, фотографии с работы, где он ходил в пиджаке. Он был первым директором Рубежанского водоканала, и его фотография даже висела на доске почета предприятия.

Бабушка всегда вспоминала его с большой теплотой. Хотя иногда в её словах чувствовалась и обида — она считала, что алкоголь и табак в конечном итоге разрушили его жизнь.

От деда почти ничего не осталось, кроме часов, которые бабушка хранила в старом чемодане. В детстве я постоянно хотел забрать их себе, чтобы поиграть. Бабушка очень ругала меня за это. Она говорила, что это «дедушкина память», и поэтому часы были для нее особой реликвией.

Первое собственное издание, футбол и «киндер-сюрпризы»

«Я был ребенком, который очень интересовался всем, что происходило вокруг. Примерно в шесть лет я уже свободно читал книги. Научился читать по очень практической причине — хотел самостоятельно разбираться в телепрограмме, чтобы меня никто не мог обмануть. Мне было важно знать, когда по телевизору будут показывать мультфильмы.

Поэтому я научился читать, начал внимательно изучать телепрограмму, а потом взялся и за книги. Также много рисовал. Почему-то больше всего мне нравилось рисовать горы — почти все время рисовал именно их.

Еще я издавал собственную газету. Это была моя первая газета в жизни. Для нее я использовал старые спортивные издания и журналы, вроде «Советского спорта». Я смотрел футбольные передачи по телевизору, а потом перерисовывал карандашом фотографии из журналов и пересказывал содержание статей своими словами. Можно сказать, делал очень лаконичный рерайт.

Кроме того, я писал собственные новости. Например, услышал по телевизору, что Андрей Шевченко перешёл в «Милан», — и сразу упомянул об этом в своей газете. Помню, что также написал о том, как в сборной Украины он сменил номер с 10 на 7.

Не помню точно, сколько мне тогда было – шесть лет или чуть больше. Но воспоминание об этой газете осталось очень ярким.

Кстати, она до сих пор хранится в Рубежном, на оккупированной территории, где-то в родительском доме. Так же, как и старые семейные фотографии и многое другое. К сожалению, доступа к ним у меня сейчас нет.

…В детстве я очень увлекался футболом. Особенно мне нравилось киевское «Динамо». В то время, конечно, как и многим моим сверстникам. Это была эпоха Шевченко, Реброва, Белькевича — команда демонстрировала сильную и красивую игру.

Я коллекционировал футбольные карточки — «Чемпион-клуб», а ещё разные наклейки с жевательных резинок. Вообще тогда была настоящая мода на коллекционирование: собирали фишки, наклейки, вкладыши. Жевательные резинки «Mortal Kombat» сначала стоили пять, а потом десять копеек… Я собирал все эти вещи, постоянно ими обменивался. Из-за этого бабушка в шутку называла меня «цыганом» или «купи-продай». Она смеялась над тем, что я все время что-то менял, договаривался, искал выгодные обмены.

У меня почти ничего не задерживалось надолго. Хотелось иметь все, но возможностей для этого не было — денег не было. Поэтому я играл какой-то вещью, потом менял её на другую, а ту — еще на что-то. И так без конца.

…Если говорить о вещи, с которой у меня связано особое детское воспоминание, то это, наверное, игрушка из «Киндер-сюрприза». Тогда «Киндеры» были очень популярны, а в одной из серий были маленькие деревянные паровозики. У меня был только один такой паровозик. Позже появились ещё пингвин и бегемотик из других серий, но именно паровозик был моей самой любимой игрушкой.

На рынке в Рубежном тогда можно было обменивать такие игрушки с небольшой доплатой. Мне очень хотелось получить что-то новое, и однажды я решился отдать свой паровозик в обмен. Помню, как было грустно даже от одной только мысли, что придется с ним расстаться.

Мы пришли с бабушкой на рынок, я подошел к женщине, которая занималась обменом, и предложил поменяться. А она ответила: «Нет, такие мы не меняем». Я ужасно расстроился. Хотелось новую игрушку, но в то же время было жалко терять старую. А новых игрушек после этого у меня ещё долго не появлялось.

Есть еще одно воспоминание, связанное с игрушкой, которое очень хорошо запечатлелось в памяти. В детстве бывали годы, когда мы вообще не праздновали день рождения, потому что просто не имели такой возможности. И вот, кажется, мне было шесть лет, я гостил у родственников. Они сказали, что у меня день рождения, и подарили пластиковый самолетик. Он крепился к длинному шнурку: если держать его в руке и крутить, казалось, будто самолет действительно летит.

Для меня это была невероятная игрушка. Я постоянно с ней играл, запускал её снова и снова. Сейчас она кажется очень простой, но тогда доставляла настоящую радость.

Позже, когда я стал чуть старше и мне дали денег, я купил себе фигурки Бэтмена и Человека-паука. Это было просто кайф. Я много смотрел по телевизору фильмы о супергероях, разные боевики и приключенческие ленты. Как и многим детям того времени, мне всё это очень нравилось, и собственные фигурки любимых героев казались чем-то особенным».

Дымовые маски и мотоциклетные перчатки для вратаря

«Родители многих моих друзей работали на заводах «Заря» и «Азот», поэтому время от времени приносили домой различные колбы, пробирки и другие интересные вещи. Мы строили свои «химические лаборатории» и проводили какие-то эксперименты: кто-то где-то доставал медный купорос, селитру или другие вещества, и мы пытались делать «дымовые шашки». Однажды что-то пошло не так — всё взорвалось. В квартире одного из друзей после этого на только что отремонтированном потолке и обоях остались большие голубые пятна. Нам тогда очень сильно досталось от взрослых.

Еще мы постоянно играли в футбол во дворе. У меня был собственный мяч, хотя на самом деле это был не футбольный мяч, а мяч для водного поло. Он почти не отскакивал от земли и был сделан из какого-то жесткого материала — вроде пластика. Когда же кто-то приносил настоящий футбольный мяч, мы играли с нормальным мячом.

Некоторое время я стоял на воротах. У меня даже были вратарские перчатки. Правда, это были обычные старые мотоциклетные перчатки, которые я нашел в кладовке…

Вообще детство было очень активным: мы много гуляли, постоянно придумывали себе занятия. Зимой лепили снеговиков, строили снежные крепости, а потом устраивали целые сражения между командами. Главная задача заключалась в том, чтобы первыми разрушить крепость соперников.

Мы делали рогатки и луки, лазали по деревьям, ели почти все, что на них росло. К счастью, никто серьезно не отравился, хотя травмы случались постоянно: кто-то ломал руку, кто-то разбивал колени… Мы много катались на велосипедах и в целом проводили почти все свободное время на улице — как, наверное, большинство детей того времени.

...В какой-то момент мне стало неинтересно играть, и я стал ещё больше читать. Постоянно брал книги в школьной библиотеке, обменивался ими или покупал: в библиотеке продавали списанные учебники; стоили они совсем недорого — кажется, по 35 копеек.

Деньги на карманные расходы мне давали очень редко. На самом деле у меня почти никогда не было собственных денег. Но когда они всё же появлялись, я не покупал сладости или какие-то игрушки. Вместо этого я шёл в библиотеку и покупал эти старые учебники, хрестоматии и другие книги. Потом нёс всё домой и читал.

При этом я не могу сказать, что очень любил учебу как таковую. Просто меня интересовали лишь отдельные предметы. Больше всего нравились география, биология, история. В свое время увлекала и химия.

Зато математику и физику я почти не понимал. Они меня не слишком интересовали, поэтому и давались с трудом. С химией тоже со временем стало сложнее. Мой интерес к ней в значительной степени исчез, когда начались формулы и теоретические расчёты. Зато мне нравилась её практическая сторона — когда мы с друзьями проводили собственные опыты, что-то смешивали, экспериментировали и пытались понять, как все работает.

…В Рубежном до сих пор хранятся мои детские дневники. В них я записывал свои наблюдения за динозаврами, инопланетянами, привидениями. Мне было очень интересно всё это. Меня всегда привлекало всё загадочное и таинственное.

Когда я пошел в школу, стал много времени проводить в читальном зале местной библиотеки. Там было немало разных энциклопедий. Помню энциклопедию, которая, кажется, называлась «Что? Где? Когда?». Я приходил и часами её читал. Также просматривал старые учебники, хрестоматии. Особенно меня увлекала древняя история, в частности Древний Египет.

В целом именно чтение очень сильно повлияло на меня в тот период жизни. У многих детей уже были игровые приставки, со временем начали появляться компьютеры. У нас ничего такого не было. Телевизор обычно смотрели взрослые, поэтому мне оставалось либо гулять, либо читать.

Когда наступала зима, гулять было не с кем, да и холодно. Играть тоже уже не очень хотелось. Поэтому я читал книги. За несколько лет через мои руки прошло очень много самой разной литературы.

Сначала это были детские книги — «Старик Хоттабич», истории о Простоквашино и другие издания, которые можно было найти в библиотеке или книжном магазине. А примерно в шестом классе я начал читать уже более серьёзные произведения. Помню большую книгу «Клеопатра» Генри Райдера Хаггарда. Потом были «Хоббит» и «Властелин колец» Толкина.

В конце концов я читал почти всё, что попадало в руки: книги о затерянных мирах, древних цивилизациях, приключенческие романы. Очень любил Джека Лондона. Все это меня увлекало. Тогда я был большим мечтателем».

Полюбил украинскую культуру в русскоязычной школе

«Если говорить о языке общения дома, в школе и среди друзей, то, конечно, это был русский. Я часто говорю, что в моем детстве Украины как культурной и информационной реальности почти не было. Точно так же почти не было и украинского языка в повседневной жизни.

Когда встал вопрос, в какой класс меня отдать, вся семья настаивала, чтобы я учился в русскоязычном. В нашей школе тогда было четыре первых класса: один украинский и три русских. Меня отдали в русский класс, объясняя это тем, что так будет легче учиться.

В школе, дома, на улице, среди друзей — везде господствовал русский язык. Украинский я слышал преимущественно на уроках украинского языка и литературы.

Отношение к ней начало меняться где-то в пятом-шестом классе. У нас была замечательная учительница — Тамара Ивановна Воротинцева. Она сама была русской по происхождению, но именно она многое сделала для того, чтобы мы полюбили Украину, украинский язык и культуру. За это я ей до сих пор очень благодарен.

На тот момент украинский язык занимал в моей жизни не так много места. Его присутствие ограничивалось преимущественно школьной программой. Именно там я открывал для себя украинскую литературу. Помню, какое сильное впечатление на меня произвели «Желтый князь» Василия Барки, «Тигроловы» Ивана Багряного, «Тореадоры из Васюковки» Всеволода Нестайко. Мы изучали поэзию Тараса Шевченко, произведения Ивана Франко и Леси Украинки.

Именно благодаря школе я начал знакомиться с украинской культурой. Однако в повседневной жизни русский язык всё равно оставался доминирующим и значительно преобладал во всех сферах общения».

Фотографии и книжки

«Особое место в нашем доме занимали фотографии. У нас было много старых фотоальбомов, в которые снимки еще вклеивали с помощью клея ПВА. В основном это были черно-белые фотографии. Все они сейчас остались в оккупации. Честно говоря, я бы очень многое отдал за возможность их вернуть. В этих альбомах — история моей семьи, память о нескольких поколениях, мои детские фотографии, которых и без того было немного. Мне очень хотелось бы когда-нибудь забрать все это домой.

Еще одной важной частью нашей жизни были книги. Дома стояли три книжных шкафа. Когда моя бабушка в 1992 году приехала из России, чтобы помогать маме ухаживать за мной, она почти не везла личных вещей. Зато привезла огромное количество книг.

Среди них была преимущественно русская и советская литература: многотомники Горького, Чехова, Лермонтова, мемуары декабристов, различные энциклопедии. Все это занимало значительную часть домашней библиотеки.

Со временем я и сам начал собирать книги. Много читал, покупал новые издания, формировал свою небольшую коллекцию. А еще в какой-то момент начал собирать аудиокассеты.

Помню, как купил себе на рынке китайский магнитофон со светомузыкой. Стоил он примерно 50–60 гривен — в то время для меня это были большие деньги. После этого я начал покупать кассеты с музыкой.

Деньги на это обычно собирал во время рождественских праздников. Мы ходили посевать перед Старым Новым годом, носили кутью на Рождество. Соседи давали по две-три, иногда по пять гривен. Родственники могли подарить десять или даже двадцать. В общей сложности за праздники мне удавалось накопить примерно 150–200 гривен. Это были самые большие деньги, которые у меня были в течение года.

Именно на них я покупал себе технику, кассеты или книги. Помню, что еще во втором классе слушал «Би-2». Чуть позже появились Eminem, Gorillaz, Rammstein, Linkin Park и другая музыка, которая тогда была популярна среди подростков.

Все это — книги, кассеты, старые фотоальбомы, детские коллекции — осталось в Рубежном. Но это не те вещи, которые имели какую-то особую материальную ценность. Скорее это предметы, с которыми связаны тёплые воспоминания о детстве.

…Я не могу сказать, что в нашей семье были какие-то особые семейные традиции. Не помню ни колыбельных, ни семейных рецептов, которые передавались бы из поколения в поколение. В целом каких-то устоявшихся семейных обычаев у нас почти не было.

Когда я был маленьким, на Пасху мы иногда собирались с родственниками. Но это осталось именно в детстве. Когда я подрос, такие встречи почти прекратились. Праздничные дни я часто проводил в одиночестве.

Даже уже во взрослом возрасте праздники обычно сводились к тому, что я приходил к бабушке или маме, мы немного общались, я приносил что-нибудь вкусное к столу. Но каких-то особых семейных ритуалов или традиционных празднований уже не было».

Осознал себя украинцем в 12 лет

«Своим родным городом я, безусловно, считаю Рубежное.

Самыми важными местами моего детства были, пожалуй, двор и школьный дворик.

Во дворе было наше футбольное поле. На самом деле оно было кривым, песчаным; воротами с одной стороны служили две тополя, а с другой — кажется, акация и кирпич, который мы клали на землю, чтобы обозначить границу. Никаких перекладин не было. Мы постоянно там играли. Жильцы дома ссорились, выгоняли нас на школьный двор, потому что мы разбивали мячом стекла. Бывало, что на нас даже вызывали милицию.

Школьный двор был не менее важным местом. Там я проводил огромное количество времени. Мы играли в футбол, ели зеленые сливы, собирали жуков, которых называли «майскими», хотя на самом деле это были совсем другие, ярко-зеленые блестящие жуки (бронзовки. – «ОстроВ»).

Часто я просто приходил туда один, садился где-нибудь в стороне и смотрел на людей или думал о чем-то своем.

…Наверное, я осознал себя украинцем во время Оранжевой революции. Тогда большинство людей в моём городе, как и в целом на Востоке Украины, поддерживали Виктора Януковича. Мне это почему-то не нравилось, хотя я вряд ли мог тогда рационально объяснить, почему.

Помню новогоднюю ночь 2004 года. По телевизору показывали праздничные концерты, и я взял пульт и просто переключал каналы. Так случайно наткнулся на Пятый канал. Там звучала песня «Вместе нас много». Она произвела на меня очень сильное впечатление.

Мне настолько понравилась эта песня, что я скачал её на свой телефон. Кажется, это был Samsung SGH-C100. Я поставил «Вместе нас много» на рингтон и очень этим гордился.

И я ходил с этим рингтоном, всех им раздражал, особенно в школе, мне за это доставалось. Я не знаю, зачем я это делал — но было прикольно.

У моего друга отец занимался политикой, и у них дома было полно агитационных материалов за Ющенко, «Нашу Украину» — все эти оранжевые флаги и прочее. Я приходил к ним в гости, и было как-то приятно чувствовать, что ты идешь против большинства. Меня это в жизни всегда как-то привлекало — идти против большинства.

Я испытывал некий эмоциональный подъем в этот момент. Мне было всего 12 лет, но именно тогда я начал чувствовать себя украинцем. Плюс была эта история в Северодонецке, в Ледовом дворце, когда там проводили этот сепаратистский съезд. Это показывали по телевизору, и они говорили о том, что нужно отделить «юг-восток», все эти свои лозунги...

И меня это очень сильно огорчало. Я думаю: «Черт, если они это сделают, то мы не будем видеть матчи «Динамо» — «Шахтер». И для меня это было очень важно, потому что я очень сильно любил футбол. Я не мог представить, как «Динамо Киев» окажется в другой стране, в другом чемпионате. Короче, я тогда был ярым противником этого.

Мне казалось, что страна должна быть единой. Это были первые такие ростки, когда у меня начало пробуждаться национальное самосознание. Хотя, ну, я же был ребенком — 12 лет… Многих процессов я, конечно, тогда не понимал, не понимал, как все это устроено».

Последние дни в родном городе

«Я покинул родной город в 2014 году, когда он уже находился под оккупацией. Хотя это была другая оккупация. Но через месяц я уехал оттуда, потому что, к счастью, меня там никто не убил. Риски, конечно, были из-за различных проукраинских акций, из-за моей деятельности, но всё обошлось. Я уехал, потому что оставаться там было невозможно.

А в 2022 году я уехал 24 февраля. Какими были последние дни? Я работал.

23 февраля я пошел в горсовет, сообщил о том, что мы будем проводить акцию в поддержку целостности страны, против российского вторжения. Потому что я видел, что такие акции уже проводят в Мариуполе, в Краматорске, а у нас никто их не планировал. И для меня это было некое дежавю, потому что в 2014 году мы организовывали митинг за единство страны, а в 2022 году я уже сам взял на себя эту роль и начал всех обзванивать, собирать. Но утром 24 февраля стало ясно, что мы уже никого не соберем, потому что люди начали уезжать, у всех была паника.

23 февраля был солнечный день. Все пили кофе в центре города, общались.

Я пошёл попрощаться со своей семьёй, потому что понимал, что 24-го мы, возможно, уже не увидимся. И это был последний раз, когда мы виделись. И больше, скорее всего, не увидимся. С бабушкой — точно, потому что она умерла во время оккупации.

Есть ли какая-то вещь, связанная с воспоминаниями? Честно говоря, ничего такого нет, что меня там прямо привязывало, чтобы я эту вещь как-то хранил. У меня валяются где-то в шкафу ключи от квартиры, от офиса, но я не испытываю какого-то трепета по поводу этих вещей. Это просто кусок пластика и металла, который уже не открывает никаких дверей, потому что их все выбили.

Больше ничего такого нет, что я привез и над чем бы трепетал. Ничего нет. Я не привязываюсь к вещам, к материальному. Мне это не нужно. Для меня вещь – это просто вещь.

Сейчас, наверное, уже есть вещи, которые для меня важны, потому что они связаны с людьми, которых уже нет, или с моими близкими. Это какие-то подарки, которые мне дарили. Эти вещи — да...

Я, в принципе, почти ничего с собой не брал — никаких талисманов, символов. Ну, я просто такой человек...»

Юлия Сабаева

Над материалом работали вместе с Вячеславом Бондаренко