Выборы во время войны, переговоры без результата и предел истощения РФ – политолог Константин Матвиенко

Политический эксперт Константин Матвиенко в интервью "ОстроВу" оценил вероятность проведения выборов весной этого года, объяснил, что происходит на переговорном треке, прокомментировал инициативы западных партнёров, а также высказался относительно динамики экономического и социального истощения России.

— Financial Times написали о том, что Украина якобы начала планировать проведение выборов президента и референдума. Также речь шла о том, что администрация Трампа якобы требует провести эти голосования до 15 мая, иначе Украина может потерять гарантии безопасности от США. Насколько эта информация может быть реалистичной и насколько она важна?

— Безусловно, это важная информация. Здесь нужно понимать, что речь идёт не только о публикации Financial Times. В этой истории сходится целый ряд интересов. Для некоторых влиятельных деятелей в Соединённых Штатах — и речь не только о Виткоффе и Кушнере — это вопрос политического уровня, и соответственно они ищут способы давления на Украину, чтобы у Дональда Трампа появился повод говорить о якобы весомых шагах к завершению войны. Это, конечно, поддерживается российскими информационными операциями. Россияне продвигают эти нарративы через медиа, через агентов влияния на Западе.

Мы также знаем, что внутри Украины существуют круги, которые с удовольствием подыгрывают либо американским политическим интересам, либо, к сожалению, и российским.

Теперь относительно реальности проведения выборов. Я считаю, что власть, которая продолжает выполнять свои полномочия в условиях войны, является более легитимной, чем власть, избранная во время активных боевых действий. И политические эксперты, и члены Центральной избирательной комиссии, и парламентские профильные группы признают: обеспечить действительно релевантное волеизъявление в условиях войны чрезвычайно сложно.

Сложно обеспечить голосование военнослужащих, участников боевых действий, внутренне перемещённых лиц. Технически это сделать очень непросто. А если это сложно технически, то и политически такие выборы будут проблемными. Мы можем быть недовольны президентом Владимиром Зеленским — это наше право. Но сейчас проводить выборы нет смысла.

Хотя сам президент Зеленский теоретически также может быть заинтересован в выборах во время войны, ведь его оппоненты будут ограничены в критике. Он является Верховным главнокомандующим. Любая жёсткая критика может трактоваться как подрыв обороноспособности. Соответственно, его шансы на победу были бы высокими. В таком случае он получил бы второй конституционный срок и политически обезопасил бы себя и команду от дальнейших рисков. Но мой общий вывод: выборы в мае этого года не нужны.

— Есть ли шанс, что их всё же попытаются провести?

— Он не нулевой, хотя и минимальный. Зеленский теоретически может сказать: "Хорошо, если на меня все давят — вот вам выборы". Но украинское общество, согласно опросам общественного мнения, в подавляющем большинстве не поддерживает проведение выборов во время войны.

— А что вы можете сказать об идее совместить выборы с референдумом? И о чём может быть такой референдум?

— Россияне и их союзники в Соединённых Штатах добиваются территориальных уступок. Мы видим, что Россия повторяет старые требования и добавляет новые, в частности о гарантиях безопасности для себя. При этом формулировки таких "гарантий" фактически нивелируют гарантии для Украины. Поэтому Россия заинтересована в продолжении боевых действий, хотя на поле боя их возможности становятся всё более ограниченными. Да, имеют место определённые продвижения, но совсем не те, на которые они рассчитывали. И это не то, что можно легко продать собственному населению как победу. Поэтому россиянам нужен передых.

Если же говорить о выборах, то в случае их проведения Россия могла бы использовать этот период как время для накопления резервов и ресурсов с прицелом на новое наступление.

— А референдум о чём может быть?

— Теоретически он мог бы касаться территориальных уступок. Но результаты референдума должны быть имплементированы парламентом. Я не уверен, что парламент это сделает. Так же не уверен, что граждане поддержали бы уступки после тех жертв, которые понесла страна.

Кроме того, сложно сформулировать вопрос. Если это мирный план, то общество может поддерживать одни его пункты и не поддерживать другие. Следовательно, короткий ответ: практического смысла в таком референдуме нет.

— Зачем тогда это украинской власти? Или это скорее требование США?

— Украинской власти референдум во время войны не нужен. Она прекрасно понимает бессмысленность и выборов, и референдума в нынешних условиях. Но американская сторона руководствуется собственными интересами — продемонстрировать избирателям хоть какой-то "прогресс" в направлении завершения войны.

В таком случае и выборы, и референдум превращаются в элемент политического театра. Россияне, американские политические игроки и другие участники этого процесса могут разыгрывать этот спектакль перед Трампом.

Референдум вместе с выборами в этой логике выглядит как продолжение того же политического сценария. Хотя я думаю, что американские избиратели способны критически оценивать подобные вещи, особенно если медиа будут объяснять реальное содержание таких инициатив.

— Владимир Зеленский в интервью Bloomberg сказал, что война может закончиться в течение нескольких месяцев, если переговоры будут проходить добросовестно. Как вы считаете, что на самом деле происходит на переговорном треке?

— На переговорном треке сейчас происходит ровным счетом ничего, потому что россияне постоянно выдвигают все новые и новые условия — каждый раз придумывая что-то новое или возвращаясь к старым требованиям. Именно поэтому я не слежу за результатами переговоров в ОАЭ. Причина простая: реальных результатов там нет. Это скорее пустые заявления и сотрясание воздуха.

Все эти сообщения украинской делегации о "большом прогрессе" выглядят как хорошо усвоенный стиль Трампа. Он же постоянно говорит, что каждый его разговор — это "большой прогресс": со Словакией, с Индией или с Китаем — независимо от того, с кем именно он контактирует.

Разве что с Гренландией, кажется, не очень сложилось. А так — сплошной "прогресс". Трампу нравится говорить об успехах.

Хорошо, если ему это нравится — мы тоже можем говорить о прогрессе. Главное, чтобы при этом Украина получала разведданные, чтобы не прекращались поставки вооружения и не возникали проблемы со Starlink. А об "успехах" можно говорить сколько угодно.

— Параллельно мы видим сообщения о каких-то отдельных переговорах между Соединенными Штатами и Россией — якобы о будущем экономическом сотрудничестве. Но что здесь можно сказать?

— Фактически — ничего. Это разговоры ни о чем. Мы в значительной степени живем не в реальности, а в виртуальном политическом пространстве. И это печально.

Итак, действительно ряд изданий, в частности Wall Street Journal, сообщил о такой идее, что, мол, Соединенные Штаты берут в концессию месторождения полезных ископаемых и других ресурсов Российской Федерации на 25 лет. И оценивается возможная выгода или стоимость этих ресурсов в 12 триллионов долларов.

Начнем с минеральных ресурсов. Под ними прежде всего подразумеваются нефть и газ, редкоземельные металлы.

Соединенные Штаты и сейчас продолжают сотрудничество с Российской Федерацией в отдельных сегментах, например, получая уран для своих атомных электростанций. И это выглядит довольно парадоксально: Россия обвиняет США в поддержке гонки вооружений, но одновременно продает стратегическое сырье.

Теперь относительно этих минеральных ресурсов. Первое — их проблема в том, что они не разведаны, то есть это гипотетические ресурсы. Те месторождения, которые более-менее достоверно установлены, находятся либо в зоне вечной мерзлоты, которая превращается в болото, либо в реальной вечной мерзлоте, которую еще нужно пробить.

Там нет железных дорог, нет линий электроснабжения, нет автомобильных дорог, нет аэропортов. Там нет людей — это территории с очень низкой плотностью населения. Следовательно, добыча и транспортировка этих ресурсов несоразмерно дороже, чем в любом другом регионе мира. РФ — самый сложный в мире регион для добычи этих ресурсов. Даже из Гренландии их будет легче доставлять, потому что это большой остров, и транспортировку там можно организовать кораблями. Поэтому это одна из причин, по которой все эти разговоры — совершенно пустые.

Что касается энергетических проектов — теоретически это могли бы быть атомные станции. Но возникает вопрос: где их строить и кто будет потребителем этой энергии. В РФ сокращается население, падают объемы и качество производства. В США сейчас идеология — возвращать производство к себе, а тут вдруг — строить его в РФ?

— То есть и цифра в 12 триллионов долларов не выглядит убедительной?

— Именно так. Если анализировать ее осторожно, то она выглядит крайне нереалистичной. Экономисты, безусловно, могут делать более глубокие расчеты, но даже на базовом уровне видно, что эти оценки носят скорее политический характер.

Вместе с тем для Украины само появление таких проектов опасно, поскольку это потенциально ослабляет готовность Соединенных Штатов к жесткому давлению на Россию. А ослабление давления означает для нас новые разрушения, новые потери и новые риски. Именно поэтому с этими нарративами необходимо бороться в информационном пространстве, объясняя их эфемерность.

А насколько наши дипломаты и журналисты за океаном реально влияют на общественное мнение Соединенных Штатов в позитивном для нас направлении — эту работу я удовлетворительной точно не назвал бы.

— Что сегодня можно сказать о состоянии России с точки зрения способности продолжать войну? Есть ли за эти годы или хотя бы за последний год какая-то динамика — положительная или отрицательная?

— Для россиян эта динамика отрицательная, для нас — скорее положительная. Но динамика, безусловно, есть. Если брать сугубо объективные показатели, то дефицит российского бюджета с января 2025 года по январь 2026-го, по предварительным оценкам, вырос примерно вдвое. Цифры еще можно уточнять, но сам тренд очевиден — темпы роста дефицита огромные. В Москве это прекрасно понимают и уже ощущают. Хотя, конечно, нам хотелось бы, чтобы эти процессы шли быстрее.

Одновременно видим и другие маркеры. Это и состояние бюджета, и рост аварийности инфраструктуры даже без учета ударов по Украине. Речь идет о системных сбоях: падение опор электропередачи, коллапсы коммунальных служб, ситуации, когда города заметает снегом, а убирать его банально некому и нечем — не хватает людей и техники.

Отдельный фактор — потеря продуктивного населения вследствие войны. Россия фактически стачивает свой человеческий ресурс об Украину, об украинскую армию, в боях за такие направления, как Покровск, Мирноград и другие. Следовательно, в целом динамика для них отрицательная. Наблюдая за российскими пабликами, можно заметить панические настроения.

Но здесь важен нюанс: Путин получает далеко не всю информацию. Вероятно, он не до конца осознает реальное состояние дел в собственной экономике. И, похоже, не очень стремится это знать, поскольку зациклен на войне.

Именно поэтому Украине необходимо максимально усиливать давление на российскую инфраструктуру со стороны Сил обороны, чтобы масштаб проблем в РФ по крайней мере приближался к тому уровню, который переживаем мы.

При этом в Украине, несмотря на постоянные удары, несмотря на сложные процессы мобилизации, несмотря на серьезные обвинения власти в масштабной коррупции, моральный дух общества не претерпел критического обвала. Да, мне приходилось общаться с людьми, которые находятся в чрезвычайно тяжелых условиях из-за отсутствия света и тепла. Психологически это крайне изматывает. Я не идеализирую и не преувеличиваю устойчивость украинского общества, но уверенно можно сказать: моральное состояние украинцев сегодня выше, чем у россиян. Если россияне не протестуют из-за страха, то украинцы не протестуют во многом из-за осознания условий войны и понимания, что нельзя расшатывать внутриполитическую ситуацию.

Поэтому я надеюсь, что процессы дезинтеграции российской экономики, инфраструктуры и социальной ткани их общества будут только усиливаться. Ожидаю, что эти тенденции могут ускоряться по принципу лавинообразного эффекта. И если говорить откровенно, то я не только надеюсь, но и допускаю, что компетентные украинские структуры целенаправленно работают в этом направлении.

— Вы не видите в обозримой перспективе готовности России к приостановке боевых действий?

— Нет. Приостановка боевых действий для них означала бы риск обвала фронта. То есть как только они объявят паузу, им будет чрезвычайно сложно удержать армию в повиновении. Огромная масса людей с оружием, которых они мобилизовали и бросили на фронт, может потерять управляемость.

Армия фактически начнет жить собственной жизнью — мы уже видели подобные процессы во время мятежа Пригожина. Тогда это было организовано, теперь это может быть более хаотично, но логика рисков никуда не исчезает.

В определенном смысле это может напоминать ситуацию времен Первой мировой войны, когда вооруженные люди массово покидали позиции. Сам факт боевых действий для российской армии сегодня является механизмом поддержания дисциплины. Хрупкой, нестабильной, но все же дисциплины.

Как только боевые действия прекращаются, резко возрастают внутренние проблемы: алкоголизм, наркотики, падение управляемости подразделений. Это закономерные процессы для деморализованной армии.

— Но при этом Россия имеет сложную экономическую ситуацию…

— Да, с одной стороны — безусловно. С другой стороны, полного экономического коллапса пока нет. Например, Индия публично декларировала сокращение закупок российской нефти, но фактически продолжает её покупать, хотя и в меньших объёмах. Китай вообще не прекращал импорт. Единственное ограничение для Пекина — это то, что ему не требуется неограниченное количество нефти из-за замедления собственной экономики. Так же Соединённые Штаты продолжают закупку российского урана в рамках действующих контрактов.

— То есть до полной остановки экономики России ещё есть дистанция?

— Да. Я бы не сказал, что она огромная или недосягаемая, но определённая дистанция остаётся. При этом даже российские аналитические центры, которые прогнозировали банковский кризис ближе к осени, уже фиксируют тревожные сигналы. Один из ключевых параметров — доля проблемных кредитов.

Если более 10% кредитного портфеля становятся проблемными и фактически невозвратными — это признак системного кризиса. По имеющимся оценкам, в РФ этот порог уже превышен. Пока не наблюдается массового оттока депозитов. Точнее, он есть, но довольно вялый.

Одновременно мы видим другой процесс — вывод капиталов. Причём прежде всего коррупционных. Российские элиты переводят активы в высоколиквидные формы: драгоценные камни, редкие металлы, антиквариат, криптовалюты. Есть данные из источников, которым я доверяю, что именно коррупционные капиталы покидают Россию особенно активно.

Что касается Фонда национального благосостояния — официально называют цифру около 40 млрд долларов. Но даже эта сумма не способна перекрыть бюджетный дефицит. К тому же существуют оценки, что реальные остатки там ещё меньше.

— Какие стратегические последствия это может иметь?

— В долгосрочной перспективе Россия всё больше будет терять вес как глобальный игрок. То же касается и Китая, хотя там ситуация сложнее из-за внутренних экономических вызовов.

А Россия фактически истощает сама себя. Как образно говорили эксперты, она пожирает собственные ресурсы. Вопрос лишь в скорости этих процессов. Конечно, хотелось бы, чтобы деградация российской экономики, инфраструктуры и морального состояния происходила быстрее.

— О чём свидетельствуют заявления президента Франции Макрона о прямых переговорах с Путиным?

— Складывается впечатление, что Макрон в определённом смысле устал подыгрывать Трампу и демонстрировать, что разделяет его настроения, намерения и стиль поведения. Макрон завершает свой последний президентский срок, он понимает, что может оставить Францию в непростом, прежде всего внешнеполитическом состоянии. А Франция — это большая держава: ядерная, космическая, с серьёзными геополитическими амбициями. Соответственно, Макрон пытается зафиксировать свою роль в истории хотя бы в относительно позитивном измерении.

Разумеется, присутствует и внутриполитический фактор. Речь идёт о стремлении обеспечить своей политической силе более-менее благоприятные условия для будущих избирательных кампаний — президентских, парламентских, местных.

Впрочем, если говорить откровенно, у россиян нет большого пространства для содержательного разговора с Макроном. Так же и у Макрона фактически нет ничего, что он мог бы предложить России. Причина проста: между ними отсутствуют действительно общие интересы. Макрон заинтересован в прекращении войны, тогда как Россия — в её продолжении.

То, что сегодня делает Макрон, скорее выглядит как попытка продемонстрировать собственную субъектность.

— Что касается внутренней политики Украины: если обобщить, последние кадровые решения, которые уже состоялись, погасили ли они политический кризис?

— Никаким образом. Смотрите, дело Миндича никто не отменял. Оно остаётся в информационном поле, и общество, как задавало вопросы, так и продолжает их задавать. Теперь относительно парламента. Формально он работает, принимает необходимые решения, но мы видим, что это происходит в значительной степени в атмосфере давления на депутатов.

Когда парламент постепенно превращается в сервисную институцию Офиса президента, это фактически убивает саму суть парламентаризма. Ещё немного — и мы рискуем получить ситуацию, подобную российской, где парламент давно перестал быть местом для дискуссий.

По моему мнению, нынешний кризис в Украине всё больше приобретает морально-интеллектуальное измерение. Исчезает пространство для генерации, обсуждения и тестирования решений. А открытый, публичный парламент — это, между прочим, ключевая площадка для таких процессов. Соответственно, в таких условиях нередко принимаются решения, которые сложно назвать оптимальными.

Мы видели, что правительство де-факто сделало недостаточно для защиты энергетики от массированных ударов, хотя ещё в 2022 году было понятно, что энергетическая инфраструктура станет одной из главных целей. Я уже не говорю о киевской городской власти, которая также не продемонстрировала системной подготовки к кризисным сценариям, зато активно занималась благоустройством — плиткой, клумбами, озеленением.

Этот кризис не только политический, но и интеллектуально-моральный. Выход из него возможен через привлечение ответственных, компетентных и профессиональных политиков к процессу принятия государственных решений. Причём значительная часть таких решений в военное время должна быть не столько политической, сколько инженерно-технологической — в сфере энергетики, промышленности, оборонного производства и критической инфраструктуры.

Если же посмотреть шире — речь идёт не только о парламентском кризисе, но и о проблемах исполнительной власти и многих сегментов местного самоуправления. Из этого состояния стране необходимо выходить.

— Что делать в ситуации, когда, по разным оценкам, около трети представителей монобольшинства подали заявления о сложении мандата, но их фактически не отпускают, и одновременно выборы провести невозможно?

— Пока парламент продолжает функционировать. Теоретически можно дискутировать о возможности проведения президентских выборов во время военного положения, хотя и это крайне проблемно. А вот парламентские выборы без отмены военного положения провести практически невозможно. Отмена же военного положения сейчас нереалистична — это означало бы и отмену комендантского часа, и мобилизационных ограничений. Поэтому парламентские выборы сегодня ещё менее реалистичны, чем президентские.